Vinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo Slider

Меню

Поиск

Вход на сайт

Комментарии

Воспоминания узника: Захсенгаузен, Нацвайлер, Дахау, ...

vospominaniy yznikaМеждународному Дню освобождения узников концлагерей посвящается
 
   В экспозиции городского краеведческого музея представлены рукописные воспоминания А.П. Отченашенко: остарбайтера, узника концлагерей Захсенгаузен, Нацвайлер, Дахау, рабочего на урановых рудниках...
 
   Я, Отченашенко Андрей Порфирьевич, рождения 6 апреля 1924 года. Место рождения — бывшая Курская область (сейчас она Белгородская область), Михайловский район, село Велико-Михайловка.
   В 1942 году я был принудительно вывезен в Германию. Как это было?
Во время оккупации г. Константиновка мы жили с мамой вдвоем. Брат мой Ваня был на войне, он старше меня на два года. У нас была швейная машинка и мама шила бурки, носила их на базар продавать, т.к. базар был близко от нашего дома метров 200. В один день мама ушла торговать, а меня заперла в доме (у нас был маленький домик 4,5х5,5 м, мазанка). Ушла она на базар рано, а потом уже 9 часов - а ее нет, 10 часов — а ее нет, 11 и 12 часов — а ее все нет с базара. Я начал волноваться, и решил узнать, почему ее нет, может что-то с ней случилось. Я вылез через окно и  пошел на базар. И только я завернул за угол, как навстречу мне идет жандарм,  и полицай русский в черной форме, а жандарм с бляхой на груди и со штырем шапка. Он крикнул: «Ком, гер» (иди сюда). Я подошел к ним, жандарм полицаю говорит: «Гут-гут (хорош-хорош)» -  и меня забрали и повели в 10-ю школу, в спортивный зал (там уже было много молодых людей, мужчин). Оказывается, толкучку окружили на базаре полицаи и выбирали подходящих мужчин и парней, чтобы забрать в Германию, вот и набрали полный зал в школе. А потом нас этапом погнали в Дылеевку и посадили в вагоны. На утро нас повезли в закрытых вагонах аж до Берлина. Так я больше и не видел мамы.
   До самого Берлина вагоны не открывались. Сбоку дверей была сделана прорезь и вставлен лоток — для того, чтобы мы могли справлять свою нужду. В Берлин нас привезли на станцию Вульгайде и поместили в остовский лагерь «Карльсгорст». Там было 13 бараков — были женские и мужские. Каждое утро нас немецкие полицаи водили на вагоноремонтный завод, мы там ремонтировали вагоны, а 10 человек с этого же лагеря работали на станции Шоневайде, и я в этом числе. Мы работали на заводе по ремонту электричек, я работал электриком. Под каждым сиденьем в вагоне была электрическая печка, круглая, и мы определяли прибором — работает она или нет, и если не работает, мы снимали ее, и делали замену. 
   В лагере жить было тяжело. Нам давали в день 300 граммов хлеба и миску баланды. Но на заводе работать было хуже, чем оставаться в лагере. И оставаться в лагере нельзя — надо брать в санчасти больничный лист. Мы достали каустника, и начали травить — кто руку, кто ногу, кто под мышкой. Намажешь каустником на ночь, на утро на этом месте открытая рана. Пойдешь в санчасть к врачу, тебе дают больничный лист, значит имеешь право лечиться в лагере. Но это заметил полицай поляк «черная собака» - так звали его в лагере, - что одни и те же в лагере. Он сказал нам, что если узнает, что мы сами делаем раны, посадит в концлагерь.
   Но мы продолжали делать раны и быть в лагере. Но уже недолго, он назначает комиссию из трех врачей — польского, немецкого и русского — и нас проверяют, т.е. наши раны. Проверяли шесть человек, решили поставить возле санчасти лавки и сказали садиться и на солнце сушить наши раны. Мы послушались, и начали сушить раны. И что вы думаете? На завод идти не хочется, а посидишь на солнце - раны засыхают. Что делать? Придумали - на ночь после сушки намазываешь раны вазелином, рана набрякает, и делается еще большей. Это заметил полицай «черная собака», и снова нас предупредил. Этого мы и боялись. Мы сговорились и решили бежать домой.
   По Берлину мы прошли немного, а на окраине мы наткнулись на пост, нас забрали и повели в Постдамскую тюрьму. Камера была на втором этаже. Прежде чем нас поместить в камеру, нас раздели наголо и отдали нашу одежду на прожарку — дезинфекцию. Ну, а нас в камеру. Но когда после прожарки принесли нашу одежду в камеру и бросили в кучу, мы бросились разбирать каждый свое, нагнулись брать, а по спинам пошли хлыстать плетками надсмотрщики. Долго бы нас били, если бы не те, что уже были в камере. Они нам подсказали - «берите, что попало, а потом разберетесь». Мы моментально расхватали кучу. Потом поделились - кому чье, и оделись. 
   Камера была большая, посредине камеры на всю ее длину стоял длинный стол — чтобы мы на ночь раздевались догола и клали свою одежду на стол, каждый против своего места. А под стенкой на полу лежала солома, на которой мы спали, укрывались байковым одеялом — одно на двоих, причем одеяла старые. Руководили в этой камере поляки. И рано утром открывалась камера и поляк кричал: «Повстань пан штуловый иде». Мы вставали и становились в очередь  друг за другом под холодный душ, после душа  одевали каждый свою одежду.
   Столовая была на нижнем этаже, и идти туда нужно было по ступенькам. Перед тем, как  ступить на ступеньку, здесь стоял штубовый с плеткой и бил каждого, идя  туда и обратно, и так два раза в день нас били плеткой — утром, когда нам давали стакан чая и 100 граммов хлеба, и после полудня — когда нам давали баланду.
   Так в тюрьме мы просидели 32 дня. В один из дней в центре Берлина одну из станций окружили полицаи и никого из гражданских  немцев не пускали на эту станцию. Подогнали эшелон товарных вагонов и со всего Берлина и района заключенных с тюрем и лагерей садили в эти вагоны. Попали и мы туда, с Подстамской тюрьмы человек 30,  а может и больше. Когда набрали полный эшелон, нас повезли в концентрационный лагерь «Захсенгаузен», по прибытии высадили с вагонов, построили по  пять человек и погнали в лагерь. Когда мы шли от эшелона, то с одной стороны был лес, а с другой - бетонная высокая стена с козырьками колючей проволоки. Но шли мы недолго, и повернули направо, где была «мимбрама» (ворота в лагерь) — ворота железные, большие, на воротах было железом написано «арбайте — махт фрий» (работа освободит). Над воротами была крыша на четырех столбах, под ней сидели два пулеметчика, один пулемет направлен внутрь лагеря, а другой — наружу. Стояли мы долго, а нас было много, и разные люди — с вещами, с чемоданами, с сумками и просто без ничего, были все разного возраста и разной национальности. После стоянки нас повели в бараки, которые стояли в ряд один за другим, несколько рядом и на каждом переднем бараке было написано большими белыми буквами «Заубер кай махт гезунг гайт» (чистота — залог здоровья). Постояв так немного, нас повели на переодевание. В одной комнате мы раздевались догола и у нас состригали волосы, где только были, а в другой комнате нам давали полосатую одежду с номером и колодки. Мой номер был 101565, и красный треугольник. Всего было три треугольника — «Красный — политический заключенный», «Зеленый — бандит» и «Черный — террорист», у нас, у русских, у всех были красные треугольники. После всего этого нас стали разводить по баракам, я попал в карантинный барак — то ли 11, то ли 14 номер. Там нас держали на карантине. Два барака были отгорожены от лагеря колючей проволокой. Посередине двух бараков стоял длинный широкий стол. По обе стороны стола стояли лавки на всю длину стола, на столе было насыпано много винтиков, гаечек, шайбочек, болтиков — кучей по всему столу. Утром мы садились на лавки за стол с обеих сторон и собирали все эти винтики, болтики одинаковой формы в кучку против себя, и сидели подбирали до 12 часов. В случае, если кто-то не подбирает кучки, надсмотрщик начинает бить палкой. После 12 часов нас строили по 3 человека и гоняли вокруг построительной площадки. Сперва идем по хорошему асфальту, потом по песку, потом по гравиру, потом по булыжнику, потом по воде, потом снова по хорошему асфальту. Но когда мы шли по булыжнику или по песку, мы наступали друг другу на ноги — колодки же, идти тяжело, после чего мы начинали ссориться, драться, тогда надсмотрщик размерял нас палкой. Мы прекращали драться, и снова шли строем.
   После карантина нас поместили в общие бараки вместе с рабочими. Но на работу нас не гоняли, а через время в один день был построен весь лагерь. И в этот день вычитывали по фамилиям и номеру и строили отдельно от всех. Вычитали много человек и загоняли в отдельные бараки. До этого, когда нас определили в рабочие бараки, после рабочего дня весь лагерь был построен по баракам. Посередине построительной площадки была поставлена высокая виселица. Посередине на перекладине веревка с петлей, под веревкой стоял постамент с метр высотой. Вокруг виселицы были эсесовцы и надсмотрщики. С «мимбрамы» вывели мужчину с завязанными руками назад. Подвели к виселице, поставили на постамент, накинули на шею петлю и переводчики начали выступать на четырех, пяти языках о том, что этот человек будет повешен за то, что бежал с лагеря и был пойман переодетым. Закон у них такой — если ты убежал и тебя поймали переодетым, тебя повесят, а если поймают таким, как ты был в лагере, то мешать не будут, а нашьют на рукаве или на брюках круг, внутри круга — квадрат, не помню, какие цвета.
   Висел он сутки в петле. Но когда его вешали, в одном из бараков (стоят-то люди со всех бараков), то ли бельгиец, то ли голландец — сомлел, т.е. упал в обморок. На второй день этого человека били плетками. Как это было? Вывозится на построительную площадку станок, как стол 2х2 м. Выводится заключенный, ложится на стол животом, вытянув руки вперед, руки закрепляются пряжками, внизу ноги тоже закрепляются пряжками каждая отдельно, снимаются брюки до колен и бьют 25 плеток, 2 человека — один 12 ударов, другой 13 ударов. Перед тем, как бить, переводчики сказали, что ему будет дано 25 плеток за сочувствие повешенному. Но плетки были не плетки, а высушенные бычьи члены, они корявые и при ударе режут тело. Кричал он или стонал до 7 ударов, а потом при каждом ударе только вздрагивал.
   Когда нас вычитали по фамилиям и номерам, нас загнали в отдельные отгороженные от общего лагеря бараки и переодели в другую полосатую одежду с другим номером. У меня стал номер 33926 — это номер с лагеря «Нацвайлер». Когда мы были в этих бараках, то рядом был барак смертников. Их там было человек 30. Человек 15 сидели под бараком — закованные руки — от рук к поясу, и от пояса к ногам. На лице у них, у каждого, был написан черной краской крест — на щеках, на лбу, а у некоторых на спине, на пиджаке была вышита из красной материи на всю спину буква «Т» - мы узнали, что это означает «террорист». Но те, которые не были закованы, над ними был отдельно надсмотрщик с лопатой. Он строил их по 3 человека и кричал «марш-марш» - они бежали, потом он кричал «гин лиген» (ложись) — они падали на землю, потом кричал «ауф» - они вставали, и снова кричал «марш-марш». И так часами он над ними издевался. А когда они бежали, им приходилось наступать друг другу на ноги, при этом они начинали драться, а надсмотрщик размерял их лопатой, и они снова бежали по команде. 
   Когда нас переодели, нас посадили в вагоны-пульманы, что открытые для перевозки угля, металлические — 90 человек в один вагон, причем, сидя, и повезли в лагерь «Нацвайлер». По углам вагона были эсэсовцы с автоматами. Когда мы сидели, было больно, ведь все время на железе. Мы попросили эсэсовца, чтобы разрешил постоять немножко. Мы вставали по одному,  постоим немного — потом другой, а этот садится, потом следующий, и  так все понемному постояли. И так нас довезли до лагеря «Нацвайлер» (Кохендорф). Лагерь небольшой, бараки построены из конских конюшен. Внутри трехэтажные нары, на нарах соломенный матрац и соломенная подушка. В лагере бани не было, в каждом бараке было только по четыре или пять рукомойников. В бараке был коридор на всю длину барака. Когда мы с загородки шли в барак спать, мы снимали мантеля, бескозырку или колодки в коридоре, складывали мантель номером вверх, ложили его на колодки, а на него бескозырку, а в сподниках мы ложились на соломенный матрац и укрывались байковым одеялом. В лагере была столовая — там нам готовили баланду. Был «ревир» (санчасть) и загородь или построительная площадка. Она была небольшая, по углам стояли вышки, на них патрули с пулеметами. Работали мы там на «Зальц-Салини» (соляная шахта). Залы выбранной соли большие, метров 20 высотой, метров 20 шириной и метров 50-80 длиной. Без никаких креплений мы эти залы планировали, а их тогда бетонировали и делали подземный завод, опускали разные станки и немцы в этих залах работали. Еще мы строили «штольойнганг» (наклонный въезд в шахту), чтобы можно было въезжать в шахту не лифтом, а на рельсах. Опускали нас туда по 100 человек, и работали мы там с утра до вечера. По окончании работы нас поднимали на лифте — сперва живых, а потом и мертвых, которые скончались там в залах. 
   Штреки были длинные и не очень высокие и широкие, высота приблизительно 5 метров, ширина 3 метра, верх полукруглый и без никакого крепления, стены шахты были гладкие и крепкие — сказано, крепкая соль. В штреке через определенное расстояние были отверстия для входа в залы. Через такие же расстояния были сделаны туалетные. Были вырыты небольшие ямы 1х1 м и глубиной тоже 1 м, в них вставлены железные бочки по размеру, и в верхней части ручка, как у ведра. Каждый день их меняли — два человека брали палку на плечи, вешали бочку и несли до лифта. Пустую бочку брали и ставили на ее место, и так каждый день. Носили, конечно, эти бочки наши люди — заключенные. 
   Соль в лагерь брать не разрешали. И если у кого-нибудь найдут вдруг соль, будет дано 25 палок. В этом лагере была «палочная» система. «Капы, оберкапы, блоковые калифакторы» ходили по лагерю с палками. Поскольку в лагере не было крематория, мертвых ложили в деревянные гробы. За ревиром были два деревянных гроба - один метров 5, а другой метров 8, и когда заключенный умирал, его несли за ревир и ложили в гроб. А когда набиралось два полных гроба, в лагере искали тех, кто не пошел на работу, а прятался в бараке. Набиралось несколько человек, и они брали гроб на плечи. Гробы были прибиты на лестницах, их несли до лесной посадки метров 500 от лагеря. Там были вырыты общие могилы — ямы, туда «высыпали» трупы, засыпали землей и втыкали палочку в конце ямы, чтобы, когда будут копать следующую яму, не попали в прежнюю. И так каждый раз, когда набиралось полных два гроба.
   А питание было очень плохое, в день давали 100 граммов черного, как буряк, хлеба и миску баланды. Худые все были, как щепки. Бани-то не было, вот вши нас и заедали. Идешь, бывало, пальцы заложишь за воротник и вытащишь вшу, давишь ее, а она толстая, кровь так и хлещет с нее. За день все пальцы в крови. 
   Один раз мы попросили коменданта барака, чтобы включил свет после работы — побить вшей. Мы ему сказали: «Блокэльтестер, битте мехт айн махен вир лейзе капут махен (блоковый, пожалуйста, включите нам свет, мы вшей побьем)». Он согласился и сказал: «Гут-гут (хорошо-хорошо), абер зингер (только петь)». Ну,  мы и начали. А у нас в бараке был малый Ваня, он был моложе нас и мог хорошо петь. Мы ему сказали - «начинай, Ваня», - а сами расселись вокруг лампы наверху нар, Ваня начал петь. Он запевал так: «Лапти размягчилися, мтарарам, к берегу причалися, мтарарам, - а мы все хором поем. - Весело было нам, мтарарам, все делили помолам, мтарарам». И снова Ваня: «Паровоз водки напился, мтарарам, машинист с пути сошел, мтарарам». А мы снова: «Весело было нам, мтарарам, все делили пополам, мтарарам».
   Мы били вшей ногтями больших пальцев, как обычно все бьют, а были с нами поляки, румынские евреи, они брали рубец рубахи, где были вши, в рот и зубами кусали по рубцу, а кровь кто выплевывал, а кто и глотал, но мы гнали их от себя подальше. И так мы пели после Вани: «Весело была нам, все делили пополам», пока блоковый не выключал свет. Тогда мы ложились спать. 
   Однажды нас на работу не погнали, и только наш барак — русский. Построили перед бараком по 3 человека, мы поснимали мантели, свернули их номерами вверх, положили перед собой, а сверху бескозырки. Пришел переводчик и сказал, что мы будем стоять так, пока не поймают русских. Оказывается, 3 русских убежали. Так мы и стояли 3 дня, кушать нам не давали, на ночь — в барак, а утром снова стоя по команде «смирно». Ну, стоим, а время от времени люди падают, их оттягивают и уносят за ревир в гробы, которые там находились. На третий день приходит снова переводчик, и говорит, что сегодня нас покормят — поймали русских. Ну, нас покормили, а на утро снова на работу в шахту. 
   Через два дня смотрим, - на территории лагеря устанавливают виселицу. Нам сообщили переводчики — русский, польский и румынский — что будет повешен русский за побег из лагеря. В это время от «мимбрамы» выводят одного русского — большого мужика. Руки связаны за спиной, подвели к виселице, он залез на пьедестал, ему на шею накинули петлю, а он стоял спокойно, пока говорили переводчики. Когда окончили говорить, дали слово этому бедолаге. Но он только и успел сказать: «Товарищи, если кто останется жив, передайте...». Дальше ему говорить не дали, подбили пьедестал и он завис. К нему подошел эсэсовец в белом халате, взял его за руку, держал и слушал пульс, когда он остановится. На следующий день он еще висел, а потом его сняли и отнесли в гроб за ревир. Но виселицу не убирали, а в лагере сделали тщательнейший обыск в бараках — разрезали подушки, матрацы и всюду обыскивали. Дня через два-три построили весь лагерь и переводчики объявили, что нашли плоскогубцы, которыми была проделана дыра в проволоке для побега русских. Человек, который прорезал проволоку, будет повешен. Этим человеком оказался румынский еврей, может и не он это сделал, но плоскогубцы нашли в его матраце. Оказывается, он в лагере ремонтировал нам колодки, а мы ему давали кусочек хлеба за ремонт. Так он пострадал.
   И вот ведут этого румына, он вырывается, хотел было броситься на проволоку под током, но его догнали и вели до виселицы два человека. Его повесили также, как и того, кто совершил побег.
   Еще одно событие. Один еврей лишился ума и бегал по лагерю и кричал: «Черная корова рогами, черная корова рогами, черная корова рогами...». Куда он делся, - не знаем, видимо, сделали ему укол, и положили в гроб за ревир. 
   За время пребывания в этом лагере было еще много происшествий и грубостей, потому что здесь была «палочная» система. Капы, оберкапы по лагерю ходили с палками, и если где-то что-то не так, - сразу били. Например, когда нас решили помыть, а бани не было, была колонка посреди лагеря. Наш барак не погнали на работу, выстроили перед бараком и по одному подгоняли к колонке, возле которой сидел эсэсовец с палкой. Мы раздевались догола и нам давали кусочек мыла. Причем, мыло из человеческого жира. В лагере, где есть крематорий, когда сжигали людей, то от печки по лотку течет жидкость, из которой и делают мыло. Оно имело голубоватый цвет, да и мылилось очень плохо. Выключаешь колонку, и начинаешь мыться, но этим мылом вымыться трудно. Немножечко помочишься и потрешься, а потом подходишь к надсмотрщику, который сидит с палкой, поднимаешь руки, поворачиваешься, и если он увидит грязное тело, сразу бьет палкой и кричит: «Нох маль вашен» (еще раз мойся). И ты снова начинаешь тереть тело этим мылом, и так целый день — в итоге, весь барак помыли. На следующий день — других, с другого барака, а нас на работу. 
   И так мы мучились в этом в этом лагере до 1945 года. В начале 45-го в лагере меньше стали применять палки. Однажды была бомбежка, а недалеко от лагеря было село Кохендорф, и его разбомбили. Тогда в лагере отобрали 10 человек и капо их водил на уборку после бомбежки, мне хотелось попасть туда работать. Когда он подбирал людей, я подошел к нему и хотел стать в строй, но капо ударил меня в лицо так, что щека сразу опухла, я ушел. На второй день я снова подошел, и стою. Когда этот капо меня увидел с пухлой щекой, он сказал мне: «Ком, гер» (иди сюда), - махнув рукой в мою сторону, оказывается у него не хватало одного человека, вместо 10, было 9 человек. И он меня пожалел.
   Так я ходил в село. Там было разбито несколько домов и парники одного хозяина, мы их поправляли, а другие разбирали дома. В разбитых домах были и убитые хозяева. Перед тем, как начать разборку, капо предупреждал, что если кто-либо что-то найдет из еды, то должны отдать ему. И что вы думаете, - у хозяина, у которого бомба разбила парники, был большой железный казан (а может и чугунный), и он в нем нам варил рисовую кашу, причем много, мы ели у него днем, а когда шли домой, он давал нам в лагерь. Когда же мы приходили в лагерь, нас уже ждали, и мы раздавали эту самую рисовую кашу. На мембраме нас проверяли калифакторы и забирали кашу, у кого, конечно, ее находили. Я заметил, что мы стали крепче, стали поправляться. 
   Но это было недолго, и мы снова пошли на работу в шахту.
   Однажды, а было это где-то в феврале или марте месяце, мы находились в загороди — отдыхали, приходит эсэсовец в серой кожаной шинели, построил нас по 3 человека, и говорит: «Ецт зинген Москау» (сейчас пойте Москву). Мы все были ошарашены и подумали, что фрицы задумали что-то с нами сделать. Ничего не поделаешь, надо петь, и мы стали ходить по площадке и петь. Ваня запевал: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся Советская страна». А мы все хором: «Кипучая, могучая, никем непобедимая, страна моя, Москва моя, ты самая любимая! Холодок бежит за ворот, шум на улице сильней. С добрым утром, милый город, сердце Родины моей!» А мы все снова - «Кипучая, могучая, никем непобедимая, страна моя, Москва моя, ты самая любимая!» В это время мы все думали, что это последние минуты нашей жизни и сейчас с вышек с автоматов нас всех постреляют. Но когда мы закончили петь, эсэсовец говорит: «Гут, гут, руссе» - и ушел на мембраму. Если бы вы видели, что было на площадке в загороди — мы все обнимались, что остались живы.
   Не знаем, для чего он это сделал, но мы догадывались, что подходит конец войны. И вот, через несколько дней, нас всех снова построили и рассказали все правила, как нас будут гнать, и как далеко, и что если кто-то попытается бежать, будет расстрелян, т.к. охрана будет идти с собаками и любого бежавшего догонит. Всем было приказано держаться рука об руку, если кто бросит руку, будет натравлен собаками.
   Построились мы по пять человек рука об руку и сотнями нас вывели из лагеря и погнали неизвестно куда. Идти было тяжело, колодки стучали об асфальт, а мы же слабые, голодные, худые. Первый день мы шли днем, и сколько мы прошли, не знаем, дошли до лесной поляны и нас остановили. На поляне мы ходили свободно, нас и нашу поляну окружили эсэсовцы с автоматами и пулеметами. Мы ходили по поляне и искали, чтобы что-нибудь съесть. Находили под листьями червей-дождевиков, жуков, лягушек, ели сосновые шишки, всевозможную траву, листья. Потом ложились здесь же, на поляне, спать. Чтобы было тепло, мы ложились по 2 человека. Подстилали ветки сосны, листья и траву. И когда товарищ, который рядом, умирал, тогда живой вырезал заточенной ложкой (точили камешком, а ложка была у каждого) у него с ягодицы кусок тела (других мест не было, т.к. тела были очень худые и истощенные), и это съедалось. И так, если съешь тело товарища, то будешь жив. В общем, спасались кто как может.
   На утро снова «антретен» (строиться) «цу фюнф» (по пять) «марш-марш», и пошли дальше. Но эсэсовцы видели, что не доведут всех, очень много погибало. Они взяли у бауров три бестарки или подводы и послали вперед по той дороге, по которой мы будем идти. Подводы тянули заключенные. Они подъезжали к каждому бауру или хозяину по дороге. Он давал или моркови, или буряка, или картофеля. Набрали полные-полные три брички и на одной из полян, когда мы остановились, нас построили по одному и дали каждому что-нибудь — то ли картошину, то ли бурячину, то ли морковину. Так нас подкормили за три дня, и опять в дорогу.
   Сперва мы шли днем, а потом нас стали гнать и ночью, видимо, боялись самолетов, которые могут налететь и обстрелять колонну. Но один раз так и получилось. Мы были на поляне, ходили по ней, когда смотрим, - высоко-высоко в небе кружат штук по пять самолетов и опускаются все ниже и ниже над нашей поляной, правда, самолеты какие-то с красными носами — это там, где сидит летчик. Кто-то из наших сказал, что это самолеты Франции. Когда они опустились уже совсем низко и стали строчить с пулеметов, то эсэсовцы удалились со своих мест в лес — в кусты, оставив свои сумки на месте. Мы же добрались до их сумок, раскрыли, достали из них хлеб, и когда кто-то брал в руки буханку, у него ее с рук вырывали, ломали и сразу же ели. Так мы мотались по поляне, вырывая хлеб друг у друга, а самолеты все летали и стреляли с пулеметов. Когда же они перестали стрелять и улетели, мы удивились, что на нашу поляну не упала ни одна пуля. Оказывается, рядом с нашей поляной шла колонка немецких солдат, которую самолеты и расстреляли.
   Все стихло, эсэсовцы вернулись к своим сумкам. Построили нас по три человека и стали искать — кто же брал их сумки. Они подходили к каждому и говорили: «Мах-ман мунд ауф» (открой рот) — он открывает, потом к следующему, и когда у кого-нибудь находили крошки хлеба в зубах, отводили в сторону. И снова «Мах-ман мунд ауф»... Так нашли крошки в зубах у трех человек. Их отвели от колонны и начали бить палками, пока не убили. Здесь же выкопали одну яму и закопали их. На такое было страшно смотреть.
   Когда наступила ночь, нас погнали дальше. И, время от времени, были слышны выстрелы эсэсовцев — видимо заключенные совершали побеги, ведь шли-то мы ночью, и через лес. Через 4 или 5 дней мы пришли к станции города Гальброн. Нам подогнали эшелон — угольные пульманы, посадили нас туда по 80-90 человек в один вагон, причем, сидя друг к дружке, а по углам вагонов сидела охрана с автоматами. Вставать мы не имели права, иначе будут стрелять. Сидеть на железе худым было больно, мы попросили хотя бы немного постоять по одному, и так мы поднимались по одному, и стояли, разминаясь, по 5-10 минут, потом следующий, следующий, пока не приехали в Дахау. 
   В Дахау нас поместили в карантинные бараки. Наутро проснулись и увидели под окнами другого барака трупы мертвых, обнаженных до крематория.
   Здесь мы были недолго. В один из дней апреля карантин кончился и мы вышли на площадь лагеря. Посередине лагеря была куча вещей — одежда, обувь, чемоданы, сумки всевозможные. И нам снова объявили строиться по 5 человек, по 100 человек нас гнали по дороге, а куда — мы не знали. Так продолжалось три дня. На четвертый день мы остановились на одной из полян. Там мы стояли два дня.
   На следующий день часа в четыре дня нам сказали строиться по пять человек и снова «айнгакен». Все стихло, эсэсовцы вернулись к своим сумкам. Построили нас по три человека и стали искать — кто же брал их сумки. Они подходили к каждому и говорили: «Мах-ман мунд ауф» (открой рот) — он открывает, потом к следующему, и когда у кого-нибудь находили крошки хлеба в зубах, отводили в сторону. И снова «Мах-ман мунд ауф»... Так нашли крошки в зубах у трех человек. Их отвели от колонны и начали бить палками, пока не убили. Здесь же выкопали одну яму и закопали их. На такое было страшно смотреть, не бросая друг друга, мы пошли дальше. Но долго идти не пришлось, перед нами предстала небольшая речка, через нее мост, а на мосту стоят ящики, видно со взрывчаткой, возле них стоит немец с пистолетом и кричит нам: «Лес, лес, шнеле, шнеле» (скорей, скорей, быстро). И мы стали бежать через мост на другой берег, а там разбегаться — кто куда. Мы с Колей бежали вместе рука об руку, а когда перебрались на другой берег речки, побежали в сторону бауэров, а они стали стрелять в нас из ружей. Бежать туда побоялись, увидели в стороне железнодорожный туннель, переждали там, пока все утихнет, и опять пошли в сторону бауэров. Когда мы разбегались на другом берегу, немцы отступали назад, оказывается, там наступали американцы. Добравшись до бауэра, мы увидели, что оттуда уже шли наши заключенные и ели картошку и хлеб. Они нам сказали, чтобы мы тоже шли туда, и нам там дадут.
   Мы пошли, нам дали хлеба и вареную картошку в мундирах. Потом наш путь лежал еще к одному бауэру, там был большой дом. Подходя к дому, мы услышали голос русской женщины, видно она работала у этого бауэра. Она встретила нас, сказала, чтобы мы немного подождали, а сама пошла в дом. Тут вышел немецкий офицер, ничего не говоря, постоял, и пошел обратно в дом. А женщина вынесла нам буханку хлеба и баночку мясной консервы, причем, открытую, и сказала, что это передал нам тот немец.
Потом мы пошли в поле, там у них загороди для коров и сараи для сена. Мы залезли в сарай, сделали себе «дупло» в сене и сидели там и ели хлеб с консервой. Ночью все время гудели машины, видимо недалеко была дорога. 
   Наутро мы выбрались из укрытия — надо было узнать, что же это за машины ездили всю ночь — немецкие или еще какие. Мы полезли рвами, кустами, и увидели, что на машинах, танках и мотоциклах едут американцы, солдаты — и негры, и белые. Мы обрадовались, вышли на дорогу — они едут, а мы идем. Но идти долго нам не пришлось. На дороге стоял дорожный патруль. Нас с Колей остановили и спросили, кто мы. Мы сказали, что русские из Дохау. «Орешен гут-гут! (о, русские, хорошо, хорошо), — сказали нам, - стойте здесь». Мы стояли возле патруля, тут едет немец на велосипеде. Патруль начал на него кричать: «Лес, лес, век раус» (долой, долой, вон), - и согнал его с велосипеда, забрал его и дал мне. А потом ехала немка, он тоже ее согнал и отдал велосипед Коле, и сказал, чтобы мы ехали дальше, там есть лагерь русских репатриантов. И мы поехали туда.
   В лагере репатриантов нас кормили хорошо. Но мы там были недолго — всего несколько месяцев, а потом нас передали на русскую зону в город Бранденбург. Из бывшей тюрьмы при немцах там сделали лагерь репатриантов. Здание было очень большое, а в подвалах были камеры пыток. Нам разрешали заходить туда и смотреть, но смотреть было страшно. Например, крючок, которым подвешивали людей за ребро. Кочерга, которую нагревали, накалывали и обжигали людей при пытках. Еще плоская деревянная плита, на которую набиты острые шпильки — во время пыток она движется над человеком, когда он лежит. И много других вещей, которыми пытали людей. 
   Когда мы были в лагере, нам говорили, что отправят нас на Японию, а произошло совсем другое. Нас посадили в товарные вагоны, причем всех — и власовцев, и кацетчиков, и полицаев, и повезли в Среднюю Азию на добычу урановой руды. Джалалабадская область, город Андижан, Ленинский район, поселок Майли-Су, рудник имени Авалияни. Когда нас везли в вагонах в Среднюю Азию, вагоны не открывались до самого Андижана. Там нас выгрузили и на машинах отвезли в Майли-Су в лагерь ТФЛ-0333 (проверочно-фильтровальный лагерь). Нас вызывали по ночам, расспрашивали, где был, кем и когда освобожден, и все подробности. Если все сходилось с их документами, нас выпускали и поселяли в общежитии. Власовцы же оставались в лагере. 
   Нас освободили по первой категории с выдачей паспорта и военного билета, но давать эти документы нам на руки не стали, т.к. власовцы были освобождены по второй категории без права выезда 10 лет и без паспорта и военного билета и наши документы иногда отнимали и убегали по ним, поэтому наши паспорта хранились в отделе кадров.
   Они работали в стройрайоне на строительстве домов, дорог и др. А мы работали на руднике в забоях по выработке урановой руды. Жили мы в общежитии, были свободны, как люди. Зарабатывали хорошо, ели, пили что хотели. Вот здесь мы почувствовали настоящую свободу.
   На этом моя тяжелая судьба не закончилась. В 1949 году в ноябре месяце в Среднюю Азию мне пришла телеграмма из Константиновки - «Приезжай, умерла мама». Я беру отпуск и еду домой. Когда приехал, а мама живая. Я спросил у брата Вани, кто дал телеграмму, он ответил, что не давал. Я спросил у его жены Нины, она также сказала, что не давала. Ну что ж, жива, вот и хорошо. Утром, часов в десять, к нам приходят два человека — один милиционер в форме, а другой из КГБ, и говорят мне, чтобы я прошел с ними, т.к. зачем-то был им нужен. Я стал возражать, что я никуда не пойду, что я дома, здесь моя мать, брат, но они настояли на своем, обыскали меня, мой чемодан, но ничего не нашли. Ну и пошел я с ними в КГБ. Там стояла грузовая машина, возле нее стоял милиционер. Мне сказали садиться в машину. Я сел и мы поехали в Донецк в КГБ. Там меня начали путать, возле кабинета поставили лавку, я на ней ночью спал. В 12 часов ночи меня подняли, поставили в угол кабинета скамейку, предложили сесть. Стали задавать вопросы: «Когда ты был там, там, а потом где ты был, и снова, и снова...» Я рассказываю. На вторую ночь в 12 часов снова подняли меня, и снова все те же вопросы — где был, когда был, с кем был и т.д. И так три ночи подряд. На четвертый день я уже не выдержал и начал плакать и кричать, - за что они меня так мучают, в чем я виноват, что я не ем ничего, не сплю как положено, и если я в чем-то виноват, то пусть судят меня, а если не виноват, то пускай отпустят меня домой.
   На меня накричали, чтобы я не орал и вышел вон из кабинета. Я вышел, стою, вытираю слезы, успокоился и слышу через дверь их разговор: «Ну, дадим мы ему 25 лет, а что нам скажет Ленинский отдел?» Когда открылись двери кабинета, мне сказали, чтобы заходил. Я зашел в кабинет, а он говорит офицеру своему: «Дай ему 25 рублей и пусть идет домой». Он вынул деньги и дал мне. Я их забрал, сел на электричку и поехал домой, но тут у меня сработали мозги — а чего я поеду в Среднюю Азию, я дома, здесь моя семья, мама, брат, никуда я не поеду. А в справке на отпуск сказано, чтобы я в обязательном порядке возвратился назад после отпуска. 
   Молодой, молодой, а скумекал — никуда я не поеду. И тут же иду в наше КГБ. Открываю дверь, кричу, плачу, что я никуда не поеду, что здесь вся моя семья. Меня остановили, говорят, чтобы я не кричал и вышел из кабинета. Долго я стоял, вытирая слезы, наверное минут двадцать. Потом открылась дверь, мне сказали заходить. Я зашел, а мне говорят: «Ладно, иди в бутылочный завод к директору». Я обрадовался, и быстро пошел на завод. Зашел к директору завода в кабинет, поздоровался с ним. Директором был Крюченков Дмитрий Андреевич. Я сказал, что меня направили из КГБ, а он ответил мне, что да, звонили оттуда: «Иди на 5-й бассейн к механику, он тебе скажет, что делать». Нашел я механика на 5-м бассейне и он мне сказал, чтобы я завтра выходил на работу — меня брали на должность слесаря. Если бы вы знали, как я был рад, и все мои близкие были рады, что мне не ехать на урановый рудник.
   Работал я сперва слесарем, потом машинистом. На машине 2ЛАМ делал бутылку. Её я быстро освоил.
   Да, а что они от меня хотели в КГБ!? А то, что я был у немцев, освобожден американскими войсками и приехал на урановый рудник. Он очень засекречен, десять лет давали за разглашение тайны добычи урановой руды. А мне приписывали, что я шпион, засланный американцами. Но не получилось, и слава Богу, мне повезло, и я работаю на заводе. 
   Когда приходят на экскурсию учащиеся разных школ, я им рассказываю, как работает машина 2ЛАМ, и как делается бутылка. Мои беседы с учениками заметил начальник цеха Сечкин. Он вызывает меня к себе, и говорит, что пойдем к главному инженеру Остапенко Владимиру Михайловичу, дескать, он вызывает нас. Ну пошли мы к нему. И что вы думаете? Главный сказал мне, что я должен работать в школе ФЗУ и учить учеников работать на машине 2ЛАМ. Я сначала отказался, сказал, что не хочу, что я привык работать машинистом на машине. А начальник цеха Сечкин говорит: «Слушай, не бойся, иди работать мастером производственного обучения, и я тебе говорю при главном инженере, что если по каким-либо причинам ты не сможешь там работать, то без моего разрешения придешь на свое рабочее место и станешь там работать». И я согласился на таких условиях
   В школе ФЗУ я проработал 18 лет — с 1955 по 1973 годы. Потом я подсчитал, что если мне надо будет идти на пенсию, у меня не будет хватать вредности пять лет, а мне оставалось до пенсии именно 5 лет. И я ушел со школы работать в цех гидроизоляции, там я трудился с 1973 по 1985 годы. А на пенсию я пошел в 1979 году по первому списку 132 гр. Будучи уже на пенсии, я продолжал работать, правда в 1985 году перешел в механический цех слесарем-ремонтником по ремонту узлов машины 2ЛАМ. И там я проработал до 1993 года. В 1993 году меня сократили и я нахожусь дома на пенсии и по сегодняшний день, слава Богу (Умер 28.03.2007 г. - Пр.)
   Это еще не все подробности, ежедневные подробности переписать нельзя, невозможно...
 
 
 

Приглашаем зарегистрироваться и оставить комментарии




Константиновский городской краеведческий музей Copyright © 2014
Все права защищены. Копирование материалов с указанием автора и активной ссылкой на сайт
Перепечатка материалов сайта без указания авторства строго воспрещается.