Vinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo Slider

Поиск

Вход на сайт

Комментарии

Маслённая Наталья

Масленная Наталья Карповна
О себе
Я родилась в 1924г. в селе Подобное Маньковского р-на Киевской области.  У меня был 1 брат и 5 сестер, но все они были старше меня и жили отдельно.
В 1932-33 гг. умерло еще 3 сестры (20, 8, 6 лет). Помню, село опустело, не было ни собак, ни котов - люди их поели. Если сдыхала лошаль, то ее тоже съедали. Случаев каннибализма в нашем селе не было. Улицы и дворы заросли бурьяном в человеческий рост, так что невозможно было пройти. В то время семьи были многодетными, и были такие дома, в которых умирало по 9 человек. Их всех хоронили в одной яме, как дрова какие-то, на сельском кладбище. Никаких табличек с указанием имен не ставили. Если сейчас поеду туда, то, наверно, и то место не найду. В живых осталось около 30% населеня деревни. В основном мы питались травой: нарезали, варили в кастрюле и ели. Соли, спичек не было. Хаты не топили, огонь брали друг у друга, если видели, что у кого-то горит огонек в окне. Моих родителей и меня спасла одна из старших сестер, которая была замужем за председателем колхоза. Она подкармливала так, чтоб ее муж не знал: собирала что-нибудь поесть и приносила по ночам. Если бы не она, мы бы умерли от голода. Школа в 1932-33 гг. не работала. Колхозные поля тоже почти не обрабатывались. В 1934 году жизнь более-менее наладилась и люди засадили огороды.
Я закончила 8 классов; стала пионером в 5 классе. Мы помогали по дворам, нянчились с детьми в садике. Игр у нас не было, как у современных детей, а играли в кошки-мышки, прятки, пели, ходили на ставок. Евреев у нас в селе не было, они жили в городе. Село было украиноязычным. В Киеве я не была. Повзрослев, я поступила в педагогический техникум в с.Таленки в 40 км от нашего села, вступила в комсомол и затем мечтала поступить в университет и стать учителем. Но война перечеркнула все планы.
В июне 1941 года мне было 17 лет. На выходные мы ушли домой, оставив при техникуме одежду, книги, чемоданы. Забрать их уже, конечно, не смогли. Объявление о войне я услышала по радио в конторе сельсовета. Военной подготовки до этого с нами не проводили, и никаких разговоров о приближении войны у нас не было. Что мы тогда почувствовали? Ведь мы, молодежь, не представляли что такое война, и все так же собирались по вечерам, пели. Отец мой был 1890 года рождения, прошел первую мировую. Так что больше переживали наши матери и отцы. Военнообязанным мужчинам приказано было собраться в сельсовете. Люди кричали, плакали, были напуганы. 
Фашисты вступили в сел очень быстро, на 5-й день войны. Ночью мы услышали гул многих мотоциклов. Помню в первый же день они похоронили какого-то немца под стенами нашего дома - они его уже убитого привезли. Они нас не обижали, ведь в селе остались к тому времени лишь старики, женщины и дети. Отбирали по дворам куриц, у кого была корова - брали молоко. Полицаев привезли и своих, и выбрали среди наших местных, в основном среди молодых людей. Те следили за порядком, докладывали фашистам кто о них плохое говорил, собирали для немцев продовольствие (молоко, яйца, мясо, хлеб). Жили полицаи в лесу, а в село приходили по ночам, иначе старики могли их подстеречь и убить. Гитлеровцы жили по хатам, в тех, которые получше. У нас никто не жил, ведь наш дом сгорел в первый месяц войны, а приютила нас до конца войны соседка, жившая одна с ребенком.
Мы не голодали - садили огород, у кого была курочка, у кого коровка. В наше мстности фашисты то наступали, то наступали, то есть фронт постоянно перемещался, так что у них не было достаточно времени устанавливать свою власть на селе. Вокруг было много лесов и много партизан; они подрывали железнодорожные пути, наносили всяческий вред фашистам, а по ночам приходили за продуктами, ингда даже в свои хаты, в свои семьи.
Вывозить на работы начали в 1942 году. Не помню, чтобы кто-то из села поехал туда добровольно. Полицаи ловили подростков 14-17 лет и молодых людей по ночам, садили в крытую машину и отвозили на станцию, которая была недалеко от села. Набирали полную машину молодежи и уезжали, а на следующую ночь возвращались, пока таким образом не вывезли почти всех. С собой разрешалось брат смену одежды переодеться, буханку хлеба и продуктов на сутки.
Однажды в июне 1942 года в час ночи раздался стук в окно, мама вышла... Она уже поняла... "Ваша дочь дома?" - "Она больна" - "Ничего, Германия вылечит. Не бойтесь, там такая медицина!". Мама в плач и крик, не пускала их, но они ее оттолкнули. Подошли ко мне: "Наташа, вставай, некогда разговаривать". Мама уже собирала мне пару платьев, покушать в дорогу... До меня уже многих забрали, но писем от них не было и никто не возвращался, так что никто не знал как там будет. Немцы пускали слухи, что там хорошие питание и условия.
Погрузили нас в товарный вагон, человек 25 парней и девчат, то есть тесно не было, так что мы могли лечь на солому на пол. Правда солома была уже трухлявая - видимо до нас в этом вагоне перевезли много партий таких как мы. Это был первый раз когда я ехала на поезде. Двери вагона были все время закрыты, мы только могли выглядывать в окна; было очень жарко. В углу стояла параша, отгороженная ширмой. Фашисты нас не кормили так что мы ели то, что успели захватить из дома. Нас сопровождала охрана, ехавшая в отдельном вагоне. На станциях не выпускали. Мы всю дорогу плакали.
На пятые сутки мы прибыли в город Манхайм в приемный пункт - огромное одноэтажное здание с соломой на полу - где мы провели сутки. Там были тысячи таких как мы, разных национальностей: поляки, французы, белорусы, русские. Туда приходили хозяева-немцы они уже были там на момент нашего приезда) и выбирали для работ в поле тех, кто и нравился - больших, рослых. Почти всех из нашей партии погрузили в машину и отвезли в лагерь в поселок Эдинген, находившийся на берегу какой-то реки. Это был длинный 5-этажный дом в собственности одного немца, в котором жили его родственники и друзья. На первом этаже дома располагались 3х-этажные нары для мужчин во всю длину первого этажа. Женщины же располагались в фанерной пристройке по всей длине здания.Это была  узкая комната метров 100 в длину с одним входом с торца здания.Вдоль стены стояли трехэтажные нары. Чтобы каждый раз не идти до конца коридора к выходы, мы лазили через окна, которые располагались напротив нар. Стекол не было, в случае дождя закрывали окна фанерой. Всего в лагере было около семисот человек.
Вокруг был 3-х метровый забор, а по его верху - колючая проволока, так что двор был длинный, но довольно узкий. Лагерь располагался на возвышенности, так что река была где-то внизу. Мы слышали как по вечерам немцы совершали лодочные прогулки и пели.
С первых дней на нас напали вши; мы плакали целыми днями. Говорили, что вши заводятся  с горя, от тоски. Провели санобработку: все разделись догола и  кутались в  суконные черные одеяла, а 2 парикмахера стригли всех "под ноль". Когда подошла моя очередь, комендант лагеря случайно увидела  в окно меня, мои длинные черные косы, закричала парикмахеру "Подожди!" и вышла со своими прислужниками во двор. По ее приказу меня привели в баню, принесли таз горячей воды, намазали мне голову каким-то средством, оставили сидеть на табуретке 2 часа с полотенцем на голове, а затем вычесывали насекомых густым гребнем. Сбежались все работники кухни и гладили мои волосы - никогда не видели таких длинных и густых волос. Через месяц была профилактика и все повторилось.
В рабочий день в поднимались в 5 утра. На завтра получали чашку черного кофе и 200 г хлеба. Затем нас выводили во двор, пересчитывали и по 40 человек грузили в лафет на резиновом ходу, который прицепляли к трактору, и таким образом везли на завод в 18 км от лагеря. Это был тракторный завод "Ланц" (по фамилии его владельца), где я работала на станке штамповщицей по металлу. Завод производил трактора, машины, снаряды, танки. Это было огромное предприятие протяженностью 25 км; там работали и немцы в каких-то секретных цехах, куда нм не было доступа.
Рабочий день продолжался 14 часов, с 8 до 22 с перерывом на обед с 12 до 13. На обед, кторый происходил пряму в цеху, давали вареную брюкву. Брюква - это корнеплод, напоминающий большую белую редиску. В сыром виде она была довольно съедобной и по вкусу напоминала капустную кочерыжку, но в вареном виде она была вонючей и вызывала тошноту. Я могла ее есть и всегда пропускала этот "обед". На ужин (уже в бараке после 10 вечера) давали пшенный или макаронный суп без хлеба, и так все 3 года. Ни овощей, ни мяса, ни масла, и рацион ни разу не менялся, лишь однажды на Рождество мы получили белый батон. Поэтому я была слабая и худая, но, к счастью, болела редко. Сначала болел желудок, тошнило и постоянно хотелось есть, но я постепенно привыкла. В цеху стоял бачок с водой, если хотелось пить, надо было отпрашиваться. То же самое с туалетом - можно было отпроситься в туалет, но не больше чем на 10 минут.
Со второго года работы на заводе нам начали выдавать "зарплату" - от 25 до 50 марок, в зависимости от работы. Выплата производилась прямо в цеху без отрыва от производства. Один человек в день "зарплаты" ходил от станка к станку и выдавал каждому конверт с фамилией на нем и деньгами внутри. Для нас был отдельный магазин на территории лагеря, где мы иногда покупали мороженое, селедку или какую другую рыбу - вот и все, что там было. Деньги мы не копили, а сразу же тратили: во-первых это были совсем малые деньги, а во-вторых что бы мы с ними делали в Союзе? Ни кино ни музыки конечно никогда не было.
Все девушки дружили между собой и помогали - у всех была одна судьба. Писем мы посылать и получать не могли. Женщин не били, а вот некоторым мужчинам доставалось, если они например самовольно бросали работы и прятались на перекур. По воскресеньям у нас был выходной, и с 10 до 16 нас отпускали гулять. В самом начале нам выдали зеленые пиджаки травянистого оттенка, и мы должны были их одевать, выходя на улицу, и пришивать знак "ОСТ". Нашивка эта была в форме синего квадрата с крупными белыми буквами "ОСТ" посредине. Нам запрещено было появляться в общественном транспорте, в магазинах, и вообще в городе, разрешалось лишь гулять в близлежащих деревнях (например Зикенхайм, Гальденберг ?), возле реки, купаться. Вдоль дороги были фруктовые деревья, мы тайком собирали падалицу и наедались фруктов сколько влезало, так как взять их с собой в лагерь нечего было и думать. И этого выходного я ждала всю неделю и дни считала.
В школе я изучала немецкий язык 5 лет, так что понимала что немцы говорят, но сама разговаривать по-немецки не умела. Думала научусь, но с нами никто никогда не говорил.
Освободили нас американцы. 9 мая раздался крик по цеху "Война закончилась!" Мы знали, что освобождение близко, так как сильно бомбили. На этот случай был огромный бункер, который уходил далеко вглубь и тянулся на многие километры. Там даже жили немцы оставшиеся без квартир, с детьми, с кухнями - целый подземный поселок. Когда опасность проходила, раздавалась сирена, это был сигнал выходить. После освобождения мы еще 2 года жили в этом лагере. Хозяину дома было приказано не выгонять нас, и мы жили на правах вольных, но нас никто не кормил. Так что целыми днями (а бывало и по ночам) мы ходили по окрестным садам, огородам и пытались раздобыть что-нибудь съестное. Ребята помогали местым немного - так и кормились. Видели американцев иногда. Те подлетали на самолетах очень близко к нам, девчатам, и сбрасывали конфеты, галеты в пачках и хохотали, видя, как мы их ловим. Советских же солдат не встречали никогда.
Одажды нам объявили - явиться на сборный пункт для отправки на Родину. Домой отправляли партиями по определенным дням, автобусами везли до станции, где грузили опять же в товарные вагоны. Документов нам никаких не выдали о том, что мы работали в лагере в Германии, но видимо какая-то регистрация велась, и у себя на родине было известно.
 
 
 



Константиновский городской краеведческий музей Copyright © 2014
Все права защищены. Копирование материалов с указанием автора и активной ссылкой на сайт
Перепечатка материалов сайта без указания авторства строго воспрещается.