Vinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo SliderVinaora Nivo Slider

Поиск

Вход на сайт

Комментарии

Лисова Вера

Лисова Вера Ивановна
Интервьюеры: Н. Жукова (Украина), Tim Hildebrandt (Германия)
Я, Вера Ивановна Лисова (Митрофанова), родилась в селе Елизаветовка Лозовского района Харьковской области 4 апреля 1926 года. Я была вторым ребенком в семье после сестры 1922 г.р. Мама очень рано умерла – мне было полгодика. Отец долго не женился, так что я воспитывалась у теток, по людям. В 1935 г. мы переехали в Константиновку и жили тогда на Минской улице.
Весной 1933 г. началась голодовка. Перед этим у нас забрали все: лошадь, корову, свиней. Ездили по домам, забирали у кого что есть (скот, зерно, инвентарь), чтобы вступали в колхоз. Помню, отец спрятал зерно в небольших мешочках в сундуке и нас сверху посадил, но нашли и там, и отобрали. Тогда тоже были всякие люди, и хорошие и плохие. «Плохой» все ходил отбирал, а «хороший» украдкой один-другой мешочек то под кровать, то под шкаф подсовывал…Так у нас и сохранился с мешок зерна. Старший брат моего отца жил по улице Украинской и устроил его на работу в «Донорпит»  (такие организации позже стали называть ОРСами, базами). Сгружают крупы, где-то рассыпалась горсточка, отец соберет и принесет… Где косточки какие – начальник отцу позволял взять… Так что мы с голоду не пухли, хотя хлеба не ели. У тетки была коза, хотя у них и своих было четверо детей. Весной появилась трава, конский щавель, мы его варили с крупой и ели.
Постепенно жизнь наладилась, и в 1935 г. мы «взяли план» на постройку дома и 13 мая переехали сюда, на улицу Силикатную, где я прожила всю свою жизнь. Ходила в школу №4 – это была 7-летка, еще сохранилось старое здание возле милиции. Довоенная Константиновка была очень богата из-за множества заводов: «Автостекло», металлургический завод им. Фрунзе, Бутылочный (позже – завод стеклоизделий), «Красный Октябрь» (по выпуску шамотного кирпича), «Красный строитель» (выпускал красный кирпич), «Дубитель» (по выделке кож), цинковый завод… У химзавода имелся Дом культуры, где нас принимали в пионеры и в комсомольцы; туда часто приезжал и театр. Но дышать было здесь невозможно, воздух был очень загрязнен. На Красном городке был аэроклуб. Ребята учились летать на планерах по двое – для этого они приезжали сюда, на эти четыре горы, что за моим домом. Потом многие из них стали летчиками.   
А 20 июня 1941 г. у нас был выпускной. 22 июня для нас, 50 лучших выпускников, выделили грузовую машину, ситро, конфеты, бутерброды и повезли праздновать в лес под Артемовском. С нами был директор школы, классный руководитель. Часов в 12 решили поехать в Артемовск на соляные шахты, но по дороге узнали, что началась война. Сразу началась мобилизация в армию. У моего отца была «бронь», он хромал, так что он работал на заводе им. Фрунзе. С 1942 г. там действовала биржа труда, куда мы должны были ходить отмечаться. Оттуда нас посылали на сельхозуборку в совхоз Хрущева (так он тогда назывался). Коммунисты на должностях поуезжали, были эвакуированы и многие предприятия – «Автостекло», им. Фрунзе, цинковый завод. Мы же со страхом ожидали немцев. Они пришли со стороны Краматорска, в обход. Окраины города, где расположились немцы с полевыми кухнями, бомбили мало: в основном бомбили там, где находились заводы, аэроклуб.
Мы жили во флигеле, а немецкие офицеры заняли наш основной дом; на доме повесили табличку с их именами – кто здесь расквартирован. Один из них был очень вреден, а два других - ничего. К 1942 году у нас уже не было чем питаться, осталась только кукуруза, которую натаскали с полей. Один офицер жестами объяснил, мол, спрячьте, а то и ее заберут на корм лошадям. Немцы иногда давали детям конфеты, а то дадут записку на полевую кухню «Выдать котелок каши» - но всегда тайком друг от друга, чтобы никто не увидел, как будто боялись друг друга.
Зима 1941-42 гг. была очень ранней и суровой, и снега выпала масса. Лошади у немцев были – тяжеловозы (тащили пушки, полевые кухни), ведь транспорт по такому снегу, по таким морозам не работал. Мороз был ниже -30 градусов по Цельсию, снег приходилось расчищать каждый день, и образовывались снеговые туннели. Немцы надевали на себя, что только могли, забирая у местного населения теплые вещи, рукавицы.
С весны 1942 г. парней начали ловить и сажать в лагерь при химическом заводе, те сбегали. Начали расстреливать евреев в Сергеевской балке; собирали их в сборных пунктах, например в бывшем НКВД, где сейчас милиция. Рассказывали, что годовалых детей убивали об огромные колеса грузовиков. Туда близко никого не подпускали…
Евреи Константиновки жили в основном в центре города: по улицам Ленина, Островского, Пролетарской, Интернациональной. Это были всё образованные люди, занимавшие те или иные должности – врачи, инженеры, учителя, следователи, начальники смен на заводах. Синагоги в городе не было, насколько я знаю. На заводе «Автостекло» трудилось около 10 тысяч человек, так среди них евреев было около 20%.        
24 октября 1942 г. мы, молодежь, работали в совхозе Хрущева (где было 3 отделения) на уборке буряков, кукурузы. Накануне нам сказали одеться получше и взять еды – мы подумали, что нас перебросят на другое отделение. Вдруг подъехали крытые машины, куда нас загнали, окружив собаками, и повезли на железнодорожный вокзал. Там нас погрузили в «телячьи» вагоны, в которых уже были люди. Было ужасно тесно, и состав тащился невообразимо медленно. Мы стояли как селедки в банке, так что если сядешь, то трудно было встать. В вагонах было по 70-80 человек. В туалет ходили в жестяные банки, которые выливали за окно. Через двое суток, когда ехали уже по голой степи, стали выпускать: останавливались ночью на 3-4 часа, окружали собаками, давали 2-3 кувшина воды на весь вагон, немного хлеба, иногда чем-то помазанного. Прямо тут же и в туалет... Бывало и сутки пройдут, и не захочется, ведь не ели почти ничего и очень мало пили… Было уже холодно, многие начали болеть.    
До Бреста ехали 21 день, и когда прибыли, то от слабости и болезней люди шатались. Из Бреста нас привезли на пересыльный пункт, где всех очень коротко подстригли и, до сих пор помню, хорошо накормили чем-то горячим. Мы отогрелись и немного повеселели впервые за несколько недель. Спали в машинах, где снова замерзли. Прошли прожарочную камеру для дезинсекции: нужно было раздеваться наголо и идти по очень узкому и тесному проходу насквозь, так что повернуть назад нельзя, и было трудно дышать, воздух был горячий. На выходе же получали свою прожаренную одежду. Отметили всех пофамильно и вывели в крытые бараки длиной метров 300 с лавками.
Там уже было много людей. Иногда кормили. Приходили фермеры – «бауэры» - и выбирали себе работников, так что через двое суток там почти никого не осталось. Я все время держалась вместе с подругой, Анной Яковлевной Назарной (Бутенко), которая впоследствие стала моей кумой. Она была оптимисткой и все время подбадривала меня.
Нас, самых слабых, кого никто не выбрал (таких набралось человек 300), на 5-6 машинах отвезли на фабрику «Маузерверке». Это было 28 ноября 1942 года. До войны здесь производили ложки, вилки, кастрюли из нержавейки, а во время войны стали выпускать противотанковые фугасы, бомбы и другую военную продукцию. Было произведено много, некуда уже было девать, так что фабрика долго не проработала.
Фабрика находилась на окраине Берлина, недалеко от озера Тигель, и от лагеря ближе было пройти по прямой, по Фридрихштрассе, Банхофштрассе, Берлинштрассе. Но вместо этого нас поднимали в 4 утра, давали завтрак и вели на работу в обход центральных улиц. Будили ударом кнута по полу и криком: «Русс, афштейн!» («Русские, встать!») Завтрак состоял из 150 граммов хлеба, супа из синей капусты и зеленых помидоров, кипятка. Еда была ужасная, помню, в супе плавали огромные черви, так как ту капусту, конечно, никто для нас не чистил. На дорогу уходило 2 часа, так что начинали работу в 7 утра и заканчивали в 7 вечера, ужин – в 21:00.
Лагерь, где мы жили, был одноэтажным зданием из фанеры с двухъярусными кроватями и буржуйкой, которую топили углем в брикетах. Было не холодно: зимы были не такие суровые, и у нас были шерстяные одеяла. Простыни стирали сами. Выдали рабочие халаты темно-синего цвета, чулки, на зиму были носки. В течение первых 9 месяцев нас не выпускали во внешний мир. Лагерь был обнесен высоким забором, поверх которого было натянуто три ряда колючей проволоки, причем средний ряд был под током. 
В нашем лагере жили голландцы, французы, поляки, немного военнопленных. Но с советскими людьми обращались хуже всего. Поэтому с особой теплотой вспоминаю нашего «золотого» мастера с фабрики по имени Курт. Он воевал где-то в Украине, был ранен, вернулся в Германию, хромал. Он опекал нас, советских, и помогал чем только мог, тоже конечно тайком. Со второго года мы стали получать на фабрике немного денег, но купить нигде ничего не могли. Так мы дадим ему деньги на продукты, а он приходит, например, на работу в ночь и приносит множество маленьких бутербродиков, и побольше масла на них. Подойдет, положит бутербродик на станок и говорит «Иди в туалет»…
Позже начали выпускать на улицу группами по 10 человек в сопровождении солдата с собакой. В 11 утра нам показывали, что, мол, назад в «драй ур» (в три часа), и отпускали. Иногда, раз в месяц, наш мастер Курт договаривался с начальством как-то и приводил нас к себе домой: накормит, напоит, помыться даст кому нужно. Еще мы писали письма на его адрес, а он пересылал в Украину – так можно было делать только с согласия мастеров, кто бы взял на себя такую функцию почтальона. Так я к своей неописуемой радости получила одно письмо из дома. 
Однажды я поранила руку, развилась сильная опухоль и поднялась температура. Лагерный доктор ничего не мог сделать и собирался руку ампутировать. Тогда Курт договорился отправить меня в гражданскую больницу, где мне руку спасли. Я пробыла в той больнице 1,5 месяца и так поправилась там по сравнению с тем, чем была, что никто не узнавал. Среди медперсонала были немцы и поляки, они очень хорошо относились ко мне, особенно одна польская нянечка. Всем больным приносили, например чай, а меня отпаивали молоком. Один раз приходил проведать и мастер с женой – удивительный был человек!
Как-то на Рождество и Новый год мы получили по 2-3 стакана жареных семечек и суп со «слониной». Ближе к концу войны нас стали кормить лучше, в супе уже не было червей, а была морковка, брюква, капуста.
В лагере я пробыла 2,5 года, до 28 апреля 1945г. Осенью 1944 г. работа на фабрике остановилась, и нас стали водить на рытье окопов. Нам уже разрешали выходить на улицу по 3-4 человека. Бомбить начали лишь в конце 1944 г. Позже налетали самолеты по 100 штук и сильно бомбили. Недалеко стояло 8-этажное бомбоубежище, в котором, говорили, стены были по 3 метра толщиной, и поэтом даже при самой страшной бомбежке внутри был едва слышен гул и лишь немного вздрагивали стены. Нас, русских, специально загоняли на самый верхний этаж: если разрушат бомбоубежище, то от своих же первыми и погибнете.
27-28 апреля 1945 г. бомбили страшно – думали, нам будет конец. Разбомбили и нашу фабрику, и мы разбежались куда глаза глядят. Все горит, грохочет, повсюду остались лишь скелеты от домов. И так – покуда глаз видит. Потом нас, уже освобожденных, собрали и повели в госпиталь километрах в 30 от Берлина. Там из еды трофейной чего только не было, но начальник госпиталя распорядился, чтобы нас много не кормили. Кто послушался –  тот выжил, а кто нет – тотчас умер от переедания на ослабленный организм.  
Итак, мы работали в госпитале - стирали бинты, простыни, ухаживали за больными. Помню 12 мая приезжал Ворошилов в Берлин, и было ни пройти, ни проехать: везде обломки разрушенных зданий. 20 августа 1945 г. наконец отправили на пересыльный пункт, оттуда – в Варшаву (где пробыли 2 дня), а затем на поезде в Киев. В Константиновку я приехала 25 августа 1945г. В госпитале мне дали красноармейскую книжку, но по приезде домой было приказано явиться «в органы»; нас должны были прописать и выдать паспорта. Начальником 1-го отделения милиции и начальником КГБ был некий Григорий Петько, и он над нами поиздевался всласть. Вызывал нас на допросы по 5-6 раз, не прописывал и посылал на самые тяжелые работы на Бутылочный завод. Вечно выпивши, положит ногу на ногу и заявляет: «Я вас видел с немцами!» Мы написали в Киев в ту организацию, которая занималась с нами там по прибытии, и моментально пришло ему распоряжение: «Прописать в течение дня и выдать паспорта в течение двух суток».
А было мне всего лишь 19 лет. Мачеха умерла. Пошла ученицей на телеграф, доставляла телеграммы. Туда привезли новый трофейный аппарат, и меня отправили на курсы в г. Сталино (сейчас Донецк) без отрыва от работы. В 1948 г. вышла замуж, родила двоих детей, оба получили высшее образование. На телеграфе проработала я 38 лет и оттуда же вышла на пенсию. В настоящее время живу в доме со взрослым внуком.
Еще 2 года после возвращения из Германии я вскакивала по ночам – снился кнут и крик «Русс, афштейн!» Постоянно вспоминаю с неизменной теплотой и благодарностью нашего фабричного мастера Курта. Нужны ему были эти дополнительные хлопоты с нами и возможно неприятности?  Если есть рай на небесах, то надеюсь.
 
 
 



Константиновский городской краеведческий музей Copyright © 2014
Все права защищены. Копирование материалов с указанием автора и активной ссылкой на сайт
Перепечатка материалов сайта без указания авторства строго воспрещается.